<< Анатолий Ледуховский

Вселенная Анатолия Ледуховского. Еще одна.

Аргументы и факты № 10

Полюбила — схоронила — родила — снова полюбила — снова родила. Вот и вся сюжетная линия, куда уж проще. Но даже скучающие любители лихо закрученного действия не замечают, как пролетели три часа. Струйка песочных часов застывает — в зеркальном коридоре, куда погружается зритель, нет времени.
«Одна абсолютно счастливая деревня» по повести Бориса Вахтина — это второй за сезон спектакль в постановке Анатолия Ледуховского и первый спектакль Ледуховского — главного режиссера Смоленского драматического театра.
Три акта делят время на три отрезка: до войны — во время войны — после войны. Не меняя фрагменты мозаики, режиссер просто переставляет их, как кубики, играя со смыслом. «Одна абсолютно счастливая деревня» — «Абсолютно счастливая деревня. Одна!» — сменяют друг друга надписи, сделанные на занавесе точно мелом детской рукой.
Подчеркнутая структура, безупречная форма абсолютно не мешают вхождению в зыбкий сновиденный мир, смешной и страшный, яркий и ранящий. С войной и работой, с солеными частушками и жуткой тишиною, глупыми военачальниками и недалеким трогательным солдатиком, с любовью и смертью. Вернетесь вы другим — каким, неизвестно никому. Это, знаете ли, белое пятно, неизученная территория — и вовсе не на сцене, а в вашем сознании. Так, собственно, происходит с каждым спектаклем мэтра и с каждым зрителем. Стоит только на минуту забыть о театральном буфете, курилке и пропущенном сериале. И все — вы пропали, с головой ушли под воду синей-синей реки. «Левый берег ее высокий. .. и на этом ее берегу устроилась деревня под синим-синим небом… Одна абсолютно счастливая деревня…» Все это приснилось огородному Пугалу, хранителю и проводнику в этот маленький и огромный мир (Геннадий Черкашин). Небо-река-берег-два маленьких человечка у воды, которые тоже будут видеть сны. Сон во сне. А пока точка на карте, нарисованной на бархатной шкуре коровы, приближается, а мир обретает четкие очертания и яркие краски. В фокусе — любовь. На берегу реки встречаются деревенский парень Михеев (Игорь Голубев) и красавица Полина (Инна Флегантова). Он - простой, верный и надежный. Она — веселая, дерзкая и бесшабашная… впрочем, за всей ее независимостью скрывается трепетная нежность. Пока девушка купалась, Михеев украл у нее рубашку и платье — «чтобы был повод поговорить»… Так началась их история. И кружат над вечной парой в воздухе два белых журавлика. И живет деревня — в пестрых шалях и цветастых юбках, с частушками, с шутками-прибаутками под водочку. Пляшут и поют на свадьбе бабы, «смеются голосами кошачьими, а мужики — те собачьими голосами смеются». Но гудит уже земля, идут неслышные поезда мурашками по коже, болью в сердце. Михеев уйдет на войну. В воскресенье.
Но в этом абсолютно счастливом мире и война будет вроде бы нестрашной. И окоп Михееву и его боевому товарищу солдату Куропаткину (Дэн Полянский) достанется «правильный»: немцы не так чтобы очень стреляют. Так что можно спокойно закурить самокрутку и обсудить особенности женской фигуры и отличия жены от курвы. А потом заснуть… И не вернуться из боя.
Но ведь в воскресенье он ушел, и значит, все не кончено, ведь там, в счастливой деревне ждет его Полина, теперь с двумя сыновьями…
Когда узнает — она засмеется. И будет страшно говорить песню — песню-крик. И эта песня, и этот жуткий смех вспорет солнечное пестрое пространство, и сквозь эту рану проступит иное. А рана станет дверью, в которую шагнет в своем сне Полина — в изначальное и конечное. Туда, где земное сочное разноцветье уступило место только трем цветам: красный-черный-белый.
Там не протянуть рук… А если и протянуть — не коснуться: сквозь пальцы просыпается, как тихий сухой снег, время. Мимо, мимо, и плачущий женский голос где-то вдали. Это не я, это эхо, я больше не умею плакать, я не плачу, я просто вся закаменела, это я уже мертвая, а не ты… Я не живу, я вижу сон, как снова и снова ты крадешь у меня платье, чтобы поговорить… «Это же я, твоя Полина!» — снова и снова встает и бежит за несуществующим поездом, и красит губы, и смеется. И пронзительно больно от этого рвущегося одиночества.
Только пластика, музыка, свет и цвет — здесь не важны слова. Зрителю дарят этот мир, практически минуя вербальный уровень восприятия, — сразу в мозг и в сердце.
Повторение одного и того же эпизода, те же фразы, но с другой интонацией… И память настойчиво предлагает вам кадры из «Соляриса». И это лишь одна из аллюзий, отсылающих к фильмам Тарковского и к кинематографу вообще. Эту параллель можно продолжить и на уровне фабулы — здесь тоже «неземной» герой, по сути, созданный земной памятью, жертвует собой ради любимого существа и ради жизни. Абсолютная любовь.
Правда, Михеев, давно перешедший черту, носящий шляпу в виде нимба, исчезать не собирается. Но своими руками он подводит тоскующую тающую Полину, Полину-тень к новой любви. Вышагнувший из полнокровного радостного мира, сам ставший тенью, ее в этот мир возвращает, отдавая другому — живому и сильному. Им оказывается пленный немец Франц (Олег Кузмищев).
И возвращаются краски. Зеленеет трава, сверкают синие звезды, рождаются дети, и можно искупать в реке красного коня, на спине которого усядутся Полина, Франц и ребятишки, которых теперь четверо. Неспешно течет река времени. Абсолютное счастье возвращается в деревню. Все повторяется — но что-то не повторится уже никогда. И непонятно, «почему будущее должно быть лучше, чем прошлое»… И пусть над новой парой вместо журавликов воспарят пухленькие золоченые ангелы (художник Светлана Архипова). Но разноцветная ткань реальности тонка, и под ней каждую минуту невидимая алхимия белого рождает все живое и тут же засыпает смертным снегом, и в черную тьму падают звуки, и красной кровью сочится память…
И Бог знает, как красив этот мир, который сжимается в точку, в жемчужину, которая, когда вы покинете зал, останется в сердце.

Екатерина Дмитракова, 4.03.2009




1 | 2 | 3 | 4 | 5
Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную