<< Анатолий Ледуховский

Попытка любви в пустоте

«Я запомнила три стены. За четвертую не ручаюсь….». Я запомнила ТРИ. Как и любой внимательный зритель. Но сначала — два. Герой — «преуспевающий человек» Боб Слокум (Ильдар Аллабирдин) и персонаж без имени — девушка с гитарой (Мария Галкина, автор и исполнитель музыки в спектакле) на стуле в левом краю сцены: черная одежда, темные волосы, спадающие на лицо — его лишь изредка, будто случайно, выхватывает из темноты луч света.
Три стены, конечно, тоже были. Четвертая — обрыв в зал. «Игрушечный» (на 30? мест) зал музея Михаила Щепкина, где прошел вот уже шестой спектакль Домашнего театра. Проект около двух лет назад возглавил Анатолий Ледуховский. Все это, оговорюсь, стоит многих крупных театров и больших проектов.
Персонаж без имени — парка, сивилла, сирена, — как вам угодно. Он - говорит, она — перебирает струны. Как если бы была одна, никого не замечая, напевает себе под нос — поет судьбу.
Сценографический аскетизм — пожалуй, неотъемлемая черта стиля режиссера Ледуховского. В спектакле по роману Джозефа Хеллера «Что-то случилось» (премьера в России прошла 12 февраля, до этого 9 января была премьера в Германии) мастер превзошел сам себя.
Намек на мебель, два фонарика: белый свет и красный свет, а черный — неосвещенное пространство. Классические цвета трагедии, ключевые цвета Ледуховского… Совсем чуть-чуть осталось до идеального «голый актер на голой сцене». Но голых в спектакле с авторским названием «Бобби Слокум, я люблю тебя» нет ни одного человека. Нет и костюмов как таковых. (Успешный человек Слокум предстает в синих джинсах и рубашке, Вирджиния, которая появится чуть позже, словно Офелия, выплывая из воспоминаний (Юлия Богданович), — в маленьком черном платье).
Зато душевная обнаженность достигает каких-то немыслимых глубин. Герой, которому сразу веришь, с первых фраз и без всяких предупреждений откровенен настолько, что, будучи в зале, хочется опустить глаза: ну, нельзя же так с незнакомыми людьми.
Впрочем, обнажение внутреннего мира здесь в духе исходного текста. Ледуховский, обычно воспринимающий любой классический сюжет как модель для сборки, и создающий на основе его авторскую фантазию, в «монологе преуспевающего человека» изменил себе — акценты в спектакле почти совпали с теми, что расставлены в романе американского писателя.
Режиссер остался верен себе в другом — в превращении частной истории в мистерию, ритуал, миф. Намек на то, что не все так просто, содержит уже само решение сценического пространства. Модель мира создается несколькими штрихами. Два стула на переднем плане (рядом с одним — черные лодочки на высоком каблуке) и выступающий из мрака стол в глубине сцены образуют треугольник. Стол, то почти невидимый, то заливаемый волнами красного света — центр вселенной, алтарь, жертвенник, мировое древо — вершина треугольника. «Стол из архива» (неизменная деталь воспоминаний Слокума) становится еще и дверью в иное: давно умершая Вирджиния «материализуется» на сцене, сидящей на столе и болтающей босыми ногами.
«Бобби Слокум совершенно мне не близок, — признался в беседе после спектакля режиссер. — В романе это очень неприятный человек. Близка может быть только его боль».
Человеческая душа, лишенная любви и свободы, корчится на краю гибели, шаг за шагом сдаваясь соблазнам ложных ценностей: успех, деньги, власть — любой ценой.
Наверно, излишним будет говорить, что страна Америка здесь — только условный топоним, а история эта о многих. Слокумом может стать любой, Слокум — жертва и подозревамый. Неслучайно на афише спектакля изображено мужское лицо с закрытыми черной плашкой глазами.
«Когда мы ставили Хеллера в первый раз, в конце 80-х, мы играли спектакль о сумасшествии», — вспоминает Ледуховский. 
Теперь получилось — о любви.
«Мне было 17, Вирджинии — 21». К тому времени, когда герой заговорит о Ней, пустая сцена оживет, станет гостиничным номером, лестницей, офисом страховой компании, и все это будет проступать, качаться в невидимых волнах памяти Слокума. «Неприятный человек» в интерпретации Ильдара Аллабирдина неоднозначен: он вызывает то резкое отвращение, то острую жалость. Его лицо иногда озаряет почти детская улыбка, нервная, виноватая, извиняющаяся. И, кажется: герой говорит о какой-то долгой мучительной болезни. Для него она носит имя — жизнь.
А мир на сцене плетется из слов и музыки. Живой гитарный напев то плачет, то насмешничает, то резко болезненно обрывается.
Все отчетливее звучит тема тоски по детству, свободе, чистоте, естественности. «Когда-то моя жена была маленькой девочкой, а я маленьким мальчиком». Как маленькая девочка, приходит из тьмы и Вирджиния — босиком. Надевает туфли на высоком каблуке. И мгновенно превращается в капризную кокетку, идущую на поводу своего тела. Встряхивает волосами, отчаянно соблазняет… Когда она кричит «Я люблю тебя, Бобби Слокум», заливается смехом, напевает, тонет в волнах красного света, лежа на столе, — становится ясно: это игра со смертью.
Персонажи на сцене, как и в романе, много говорят о сексе. Говорят друг о друге, но никогда не прикоснутся друг к другу, так как живут в параллельных пространствах. Он еще здесь, она уже там, в неком городе, о котором шепчет, будто в бреду. В городе с роскошными отелями и зеркалами, в полном одиночестве, в зеркальных коридорах, где никогда не кончается анфилада дверей. «Чужой» фрагмент из кортасаровской «Игры в классики», вплетенный режиссером в ткань спектакля, становится переломным моментом действия. 
В показной вульгарности Вирджинии проступает щемящая нежность и беззащитность. Грубая телесность истончается, растворяемая чистой и обжигающей, как родниковая вода, как спирт, болью.
Слокум теряет сына, «маленького Сократа», а вместе с ним — лучшую часть своего «я», себя-ребенка. Смех и песня стихают на полузвуке. Вирджиния застывает, по-детски обхватив колено рукой. Кажется, она не дышит — холодная скульптура с закрытыми глазами, и все, что выдает жизнь — вздрагивающее горло и две блестящие дорожки по щекам. Он говорит, она плачет. Без единого звука.
Девушка с гитарой поет песню. Двое в красном луче сидят на столе, том самом, через который легко можно — прочь из этого мира, болтают ногами.
Что-то насмешливое, горькое и нежное. Стол, три стула… Мужчина, женщина, музыка. И, кажется, всех простили.

Екатерина Дмитракова, 02.2010




1 | 2 | 3 | 4 | 5
Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную