<< Анатолий Ледуховский

В театре должно быть красиво

Город № 5 (95)

Зачем Хлестакову красный галстук? Что делать в городе, где не топят, нет горячей воды, а по рельсам ходят доисторические трамваи? И как сны об умершем возлюбленном помогают удачно выйти замуж? Об этом мы беседовали с новым главным режиссером смоленского драмтеатра Анатолием Ледуховским, знакомым смоленскому зрителю по эпатажному «Ревизору», поставленному прошлой осенью, спектаклям «Три SES-тры и другие пациенты доктора Чехова» и «Маркиза де Сад», а так же по только что состоявшейся премьере «Одна абсолютно счастливая деревня».
Что побудило московского режиссера, имеющего свой Модельтеатр в столице, взять на себя руководство провинциальным театром, в то время как народ из глубинки рвется в Москву? И каким представляется наш город столичному жителю?
 — Когда я впервые приехал в Смоленск в конце февраля 2003-го, вышел на вокзале, то подумал — боже мой, куда я приехал, срочно домой! Страшный мост, такси «копейки», трамваи, жуткие, разбитые, из какой-то прошлой жизни, обледенелые дороги, гостиница, где не топят и нет горячей воды… Если бы мне тогда сказали, что я здесь когда-то окажусь на постоянном месте работы, я бы очень сильно удивился. Да и первая моя встреча с артистами была во многом негативной, некоторые отказались работать в «Маркизе де Сад» — моём первом спектакле в Смоленске… А потом, знаете, когда начинает получаться работа, ты увлекаешься, и все становится милей. И город, в котором ты работаешь, тоже. Признаюсь, я не очень люблю российскую глубинку: много хаоса, нищеты. Но Смоленск считаю прелестным местом. Может быть, потому, что мне есть что вспомнить приятное о городе…
 — …И вот, когда смоляне рвутся отсюда в столицу, вы едете в провинцию, без удобств, с жуткими трамваями… Все-таки почему?
 — В Москву… в Москву… Я родился в Москве, хотя мои родители из Воронежской области, поэтому глубинку я знаю достаточно неплохо. Но мне всегда печально, когда люди уезжают в поисках счастья туда, где им кажется лучше. А я уверен, что лучше там, где мы нужны. Москве мало кто нужен, в ней всё есть. Поэтому и счастье там призрачное, несбыточное. Во всяком случае, я не завидую тем людям, кто уезжает покорять столицу. В маленьких городах есть свои плюсы. Я вот, к примеру, люблю сидеть у вас где-нибудь в кафешках, здесь спокойно, безлюдно и очень дешево, во всяком случае, по сравнению с Москвой. А вообще… хорошо там, где нас нет. Мне кажется, те артисты, которые отсюда уезжают, — бедные люди, жалко их. Потому что они не найдут там ничего лучшего. Я вам больше скажу — ни «Ревизора», ни «Три сестры» я бы не смог поставить ни в одном столичном театре так, как здесь. Так искренне и на таком высоком уровне московские артисты играют редко. В Москве, возможно, работать престижней, но на работу в ГИТИС я еду полтора часа, а назад два, а бывает и три… И на это тратишь много сил, которых уже почти нет.
 — Несколько слов о вашем новом спектакле, который смоляне очень высоко оценили…
 — Это «Одна абсолютно счастливая деревня» по повести Бориса Вахтина… Реальная история из жизни реальных людей, но, тем не менее, насыщенная какими-то провидческими вещами: сновидения, общение с умершими и так далее. Фабула очень простая — юноша и девушка полюбили друг друга, поженились. А на следующий день случилась война. Он уходит на войну и погибает. И дальше она общается с ним, уже с умершим. Он продолжает вести ее по жизни. В результате он ей находит жениха, которым оказывается немецкий военнопленный… История написана с юмором, но, тем не менее, спектакль мне представляется трогательным, нежным и даже мелодраматичным…
 — Выбор пьесы ваш?
 — Не совсем мой. Возник фестиваль, поставлена задача: смоленский театр должен участвовать, соответственно, возникло это название. Не знаю, стал бы я сам сейчас это делать… На самом деле, мне, в определённой степени, все равно, что ставить. Интерес к любому произведению у меня чаще рождается в процессе постановки. Знаете, мне сложнее выбрать самому. Есть режиссеры, которое в течение долгих лет мечтают что-то такое поставить глобальное. Я ни о чем таком не мечтаю — беру конкретную вещь, выполняю задачу, которая передо мной поставлена, иногда кем-то, иногда самим, и начинаю искать какие-то мотивы, мне близкие. В процессе возникает к этому интерес, даже любовь, иногда.
 — Получается, вы в любом произведении можете найти близкие себе мотивы?
 — Я думаю, что в любом. Главное, чтобы мне дали право делать с этим произведением все, что я считаю нужным. Именно поэтому сложно ставить здравствующих авторов, потому что они всегда могут предъявить претензии. А вот те, кого нет… им уже сложнее. Так что я могу с ними делать все, что угодно (смеется).
 — …И в итоге получается, что остается как автор не Гоголь, не Пушкин, не Шекспир, а Ледуховский — так?
 — Я думаю, остаётся спектакль Ледуховского по пьесе Шекспира, Гоголя, Пушкина. И, я убеждён, что это правильно. Иначе пьеса не превратится в спектакль и не будет театра. Что касается живых и мёртвых авторов, то дело тут, конечно же, не только в том, что не желаешь иметь личных проблем с авторами. Просто иметь дело с Гоголем, Шекспиром или Чеховым гораздо приятнее, чем со многими остальными. Во всяком случае, мне. Да и выбор любимых авторов у меня достаточно банальный. Я выпускал свой актерский курс в Ярославском театральном институте и учил их в основном на Шекспире, Чехове, Гоголе — и все! И мне было этого достаточно. Но театральная политика гостеатра требует разнообразия. А вот в Бремене есть, например, театр «Шекспир-компани», в котором играют только Шекспира. И театр очень успешный. Но это концептуальный театр, а не репертуарный, у нас таких мало. К сожалению, наш Чехов написал не много пьес, а то можно было бы сделать театр пьес Чехова. Но у многих возникнет вопрос, кому это будет интересно до такой степени, чтобы ходить только на Чехова? Вот я бы, например, ходил (улыбается). И мне не было бы скучно. Конечно, при том условии, что этим театром руководил бы интересный режиссёр.
 — Возвращаясь к теме близких вам мотивов… Все это потустороннее, что есть в ваших спектаклях: сновидения, предвидения — это на реальность отпечаток не накладывает? В жизнь обычную не проникает как-то?
 — Знаете, я не люблю такие разговоры, что вот, мол, не надо ставить «Мастера и Маргариту», а то случится что-то страшное. Любимов поставил, и все у него получилось, и все живы. Я думаю, это всё домыслы. У меня ничего такого не случается, слава Богу, никаких злоключений. Просто надо быть адекватным тому, что делаешь, и не трогать того, в чём ты ничего не понимаешь. Я всегда стараюсь как можно быстрей понять, мой ли это автор. Бывают, конечно, исключения, но разумно-объяснимые. У меня это было дважды — с Пушкиным и Камю. Не хватило денег, возникли проблемы с помещением, а потом уже не было ни времени, ни возможностей. Но это не мистика, а объективные причины. И сновидения — это не мистика, это реальность, все мы спим и видим сны. Но «жизнь — сновидение» — как прием, это очень интересно в театре. Но это тоже не является идеей и самоцелью — сделать спектакль, как сон. Просто репетируешь и видишь — вот это здесь, как во сне… Как в «Ревизоре», например. Тени, снег…
 — Мне безумно нравится у вас момент, когда Хлестаков и Маша идут навстречу, но минуют друг друга. Там, где уже не комедия. Ужасно грустно…
 — Лирика вам нравится, вот оно что (понимающе улыбается).
 — Мне — да.
 — Знаете, мне тоже этот момент нравится. Я вообще сам посмотрел спектакль, как будто это кто-то другой его поставил. Сел на последний ряд — и посмотрел. Когда работаешь в крупном театре, в принципе, можно себя отключить оттого, что ты сам имеешь к спектаклю какое-то отношение.  Когда я в Москве работаю в своём маленьком Модельтеатре, где от меня многое зависит на каждом конкретном спектакле, то трудно абстрагироваться от того, что ты поставил. Ты постоянно находишься внутри спектакля — что-то «подкручиваешь», переделываешь, за чем-то следишь, иногда и сам что-то ведёшь: свет, музыку. А здесь, когда сидишь на двадцать пятом ряду, вокруг тысяча зрителей, то очень сложно представить себе, что вот это ты сделал. Смотришь, как будто это какой-то неизвестный мне спектакль, и я его сейчас вместе со всеми посмотрю. Ты как бы автоматически становишься частью этой зрительской массы. Это очень хорошее ощущение. И странное и одновременно приятное чувство посещает тебя — все будет происходить без твоего участия — кто-то включит свет, кто-то музыку, артисты выйдут и сыграют сами, и не надо по этому поводу нервничать, что вдруг кто-то чего-то не успеет. Всё уже сделано и от тебя ничего не зависит!!! Вообще профессия режиссёра очень нервная. Когда я учился, мой мастер С. А. Баркан говорил, что режиссура стоит на втором месте в мире по инфарктам, после летчиков-испытателей. И тогда мы думали: отчего он так говорит? Теперь-то понятно, что это на самом деле так. Когда всё время от тебя зависит ВСЁ, это очень сложно, а, откровенно говоря, здоровье уже не то. Вот сейчас я даже рад, что не был на фестивале в Гомеле (международный театральный фестиваль «Славянские встречи», где смоленский «Ревизор» удостоился приза в номинации"За постановочное мастерство — Прим. авт.), несмотря на успех, уже не выдерживаю такого рода впечатлений. ..
 — Ага, но при этом вы недавно побывали на фестивале в Германии, а так же представляли русский театр в Китае…
 — Ну, это совсем другое! В первом случае это маленький фестиваль сценических миниатюр в Бремене, где «Модельтеатр» показывал свой маленький спектакль «Призраки Шекспира». В Китае в Пекинской театральной академии я представлял свою работу со студентами ГИТИСа (РАТИ), по инициативе музея им. А. А. Бахрушина. А вообще-то, мне нравятся фестивали, где собираются свободные театры, небогатые, где никто никому не раздает никаких грамот. Театры приезжают, смотрят друг друга, и все в выигрыше. А когда ты должен обязательно что-то выиграть и оказаться лучше всех… все эти награды — это, в общем-то, вкусовщина, и всё это всегда очень условно.
 — Вам награды совсем-совсем не важны?
 — Понимаете, я ведь завязан с артистами, с театром. Артистам это всё-таки важно, директору — важно. Значит, в какой-то степени, и мне важно… Скажем так, по молодости это было гораздо важнее, чем сейчас. А потом — трудно рассчитывать на какую-то объективную оценку. Я иногда получал премии за спектакли, которые мне казались не очень интересными.
 — А ваш «Ревизор» вам нравится?
 — В «Ревизоре» мне многое нравится. Конечно, есть вещи, которые, на мой взгляд, не совсем вышли. Но в целом, я думаю, мы справились.
 — «Ревизор» выдержан в той же цветовой гамме, как «Маркиза де Сад»: черная сцена, черно-белые костюмы, красный свет, красные галстуки у персонажей… Чем вам близко столь строгое цветовое решение?
 — Поставить спектакль с хорошо пошитыми костюмами из дорогой ткани разных оттенков сложно: нет денег, нужен мощный дорогой театр. А из красного, черного и белого можно сделать красиво за три копейки. Так что выбор цвета — это вынужденная необходимость, с одной стороны. А с другой стороны… это просто красиво. Я люблю, когда скромно и красиво. Люблю, когда люди скромно одеты. Вы можете написать: Ледуховский сказал, что красный — цвет смерти, а черный — это еще что-то… Бред это все! Один мой знакомый дал такое определение театра: «Театр — это отображение сущего, в художественных образах, по законам красоты». Ничего лучшего в качестве определения я не слышал. Этим определением можно проверить любой спектакль. Отображение сущего? — обычно присутствует. В художественных образах — редко. По законам красоты — совсем редко… А насчёт сочетания цветов, повторю ещё раз — это просто красиво. Я это вижу. Даже не могу это объяснить — вижу, что вот так красиво, а так нет — и это для меня самое главное. А вообще, знаете, в жизни мало красивого, к сожалению. Красоту приходится собирать по крупицам. И поэтому я уверен: в театре должно быть красиво!

Екатерина Дмитракова, 9.02.2009




1 | 2 | 3 | 4 | 5
Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную