<< Анатолий Ледуховский

«Главное для театра в музее — не стать музейным экспонатом»

Анатолий Ледуховский — о мистике пространства, таланливых зрителях и снах детей советника Штальбаума

Известия

Домашний театр в доме Щепкина — место уникальное, необычное и изысканное. Накануне пятого дня рождения театра его художественный руководитель Анатолий Ледуховский ответил на вопросы корреспондента «Недели» Елены Губайдуллиной.

 — У вас уже пусть и небольшой, но юбилей. С чего и как начался «Домашний театр» в доме Щепкина?

 — Летом 2007 года мне позвонил сценограф Сергей Бархин, и рассказал об идее создания театра в доме-музее Щепкина: «Конечно, это будет маленький театрик, и почти совсем без денег, но зато ваш… Да вам мало что и надо, вы ведь где угодно и с кем угодно, даже с папуасами можете сделать театр и он будет не хуже, чем у других, так что берите!» Я посмеялся, пытаясь деликатно отказать — маленький и без денег театр у меня уже был — «Модельтеатр»… Но Бархин проявил настойчивость. Меня и в дом-музей возили, показывали всё, рассказывали, как прекрасно мы заживём… Я сразу понял, что проблем будет гораздо больше, чем кажется, ждал, когда идея иссякнет сама собой… Но тут подключился генеральный директор Бахрушинского музея Дмитрий Родионов, предложив мне договор. Всё было логично и перспективно, чувствовалось искреннее желание видеть меня в музее. Конечно, предчувствия мои меня не обманули… Не всем мой театр оказался ко двору. У нас ведь как бывает — пока никто ничего не делает, всё спокойно. Как только дело начинается — тут-то все и выползают со своими советами, претензиями, недовольствами. Но надо отдать должное Дмитрию Родионову — он вместе с нами выдержал все нападки и отстоял и театр, и мою позицию по перспективам его развития. Он, как человек чрезвычайного театрального опыта, прекрасно понимал, что подобный театр не даст плоды сразу, необходимо подождать несколько лет, помочь встать ему на ноги.

 — Каковы особенности жизни театра в музее?

 — Главное — не стать музейным экспонатом. У нас ведь как думают — если в музее, да ещё и Щепкина, то надо, чтобы было что-то допотопное, бабы на самоварах, мужики в лаптях, чаепития в кокошниках, и ещё что-то играть скучное и никому не нужное. Конечно, в музее есть определённый регламент, но необходимо стать частью этого дома, чтобы он принял тебя и твоё искусство. Я даже не сотрудников музея имею в виду — они приходят и уходят — а стены, воздух, которым наполнены закрома памяти этого дома…

 — Стены дома Щепкина помогают? Верите в «гения места», в мистику пространства?

 — Да, стены помогают. Мы это сразу почувствовали — когда долго не появляемся, то уходит атмосфера, дом как бы закрывает её, становится гулко и пусто, только эхо кругом… Возвращаемся и чувствуем, как пространство оживает, радуется нам. Для многих это покажется смешным, но это так. И я рад, что прикоснулся к этому месту, подышал этим воздухом. Так что в «гения места» и мистику пространства верю, но тайны нашего проникновения и общения с ним не открою — много всякого было, это наши сокровища, выстраданные. Вообще с Михаилом Семёнычем постоянный диалог и у меня, и у артистов, он у нас с уст не сходит, так и норовит «пролезть» в каждый наш спектакль. Но мы ему «объясняем», куда можно, а на что лучше со стороны посмотреть. Я рад, что именно Щепкинский дом нам достался — Михаил Семёнович был человеком светлым, жизнерадостным и счастливым, а найти на территории нашей страны места, не залитые кровью, а лишь подёрнутые радостью и немножечко светлой грустью, не просто. Что касается самого музея, то сам-то Щепкин его не создавал, и узнать, как он к нему относится, сложно… Экспозиция сделана добротно и со вкусом, но мне не кажется правильным отдавать такие пространства под сбор антикварной мебели, не имеющей отношения к хозяину дома, а подлинных вещей Щепкина осталось крайне мало…

 — У Вас постоянная, давно сложившаяся труппа. К актерам особые требования?

 — Мне совершенно не всё равно, что за люди со мной работают. И для меня только талантом всё не меряется. Талант вообще вещь не постоянная, а «человеческая закваска» часто решает всё. Тем более, для работы театра в таком месте, как музей. А если говорить о профессиональных качествах, то это должны быть люди восприимчивые, находящиеся в процессе познания и поиска, способные «строить спектакль» вместе с тобой и единомышленниками. Именно поэтому со мной могут работать в основном актёры, которые ко мне «прикипели», учились у меня, как бы «выкормлены» мною. Ну, это я про свой театр говорю. Когда ставлю в других театрах, сам пытаюсь к актерам приспособиться.

 — Как рождаются Ваши спектакли? Как меняются в процессе жизни?

 — Репетируем в тайне от посторонних глаз, бережём атмосферу. А в процессе жизни спектакли сильно меняются, впрочем, как и люди, растут. Мы постоянно что-то меняем, что-то «оживляем», наверное, поэтому к нам зрители часто ходят по нескольку раз на один спектакль. А вообще, почти у всех моих работ сложная судьба, мои спектакли — как будто «на вырост» — часто о них начинают говорить через год-полтора после выпуска. Да я и сам «долгий» ребёнок — рос долго, взрослел и т.д. И театр такой же у меня вышел.

 — У каких спектаклей «Домашнего театра» самые необычные судьбы?

 — Первая наша работа «На луне Гоголя» выдержала только премьеру — готовящаяся экспозиция вытеснила его из музея. Но прошло время, и спектакль возвращается — осенью сыграем возобновлённый вариант. А иначе и быть не могло — там же, можно сказать, Михаил Семёнович собственной персоной поучаствовал — играли в пустых комнатах, где он когда-то жил, ощущали присутствие. «Чехов.Птицы» и «Призраки Шекспира» побывали в разных странах, на разных фестивалях. Новые работы — «Маска» по мотивам повести Станислава Лема и «Девочки» (живая инсталляция театральных художников) — ещё ждут своей судьбы, они только что выпущены и собирают первые зрительские мнения. Но, на мой взгляд, это две самые зрелые работы нашего Домашнего театра, я надеюсь, что к ним судьба будет более благосклонна.

 — Ваши спектакли необычны, скорее похожи на сны, чем на последовательные истории. 

 — Это мой способ мышления, для меня абсолютно естественный. Искусство видится мне погружением в некий увлекательный сон — он может быть прекрасным, а может быть кошмарным, но погружение в него обязательно. Но я бы не стал утверждать, что мои спектакли определённо — сны. Думаю, тем, кто привык к театру реалистическому, мои спектакли покажутся чем-то фантасмагоричным или непоследовательным. А тем, кто знаком с искусством образов и ассоциаций, мои спектакли могут показаться даже весьма логичными. Самоё прямое отношение ко сну имеет спектакль «Подарки советника суда Дроссельмейера, приснившиеся 24 декабря детям советника медицины Штальбаума». Эта история по мотивам сказки Гофмана о Щелкунчике придумывалась как сон детей. Отсюда и детские воспоминания — ты один в тёмной комнате, а за дверью двигается полоска света, тихо играет музыка и взрослые о чём-то говорят… В окне новогодняя ёлка в снегу и тени, напоминающие что-то, пугающие… Очень хочется туда, к взрослым, но нельзя. Вот эту атмосферу мы и пытались передать. Поэтому и мышь у нас в спектакле большая, а дети маленькие. Это детские страхи, что кто-то придёт и заберёт их…

 — Кто Ваш зритель?

 — Я думаю тот, кто чего-то ждёт и приходит в театр не с сомнением, а за впечатлением. Снобам и циникам в нашем театре делать нечего.

Елена Губайдуллина, 4.05.2012




1 | 2 | 3 | 4 | 5
Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную