<< Анатолий Ледуховский

Не для идеального зрителя

Рождение. Воплощение. Бал. Встреча. Развоплощение. Погоня. Смерть. Конец.
Это то, из чего состоит повесть Станислава Лема «Маска».

А это — составные одноименного спектакля Анатолия Ледуховского:
Милиция. Фортепиано. Сирень. Черные очки. Джаз. Живая вода. Узор. Конец?..


То основное, что старался выразить в своей повести Станислав Лем, то, что выражается через сам стиль повествования, — это «проблема возможности личностной самоидентификации конечных автоматов», и ключевое слово тут — проблема. В тексте можно выискивать и другие вопросы между строк, можно разбирать его по частям и снова складывать обратно в надежде обрести истину, но самое важное лежит на поверхности в самих словах. Проблема искания себя в непознанной реальности — назойливая мысль, что не дает покоя Лему и выплескивается в этой зарисовке, и если он лишь смутно пытается зафиксировать эти мысли в самом теле текста, то Анатолий Ледуховский в своей постановке идет дальше и разрывает противостояние между текстом там, на сцене, вне нас, и нашей реальностью внутри.

Этому способствует сама форма построения спектакля — если текст представляет собой чистый монолог, глухое изложение мыслей в никуда, то спектакль становится не просто диалогом, а допросом, где есть фигура следователя, который вкрадчиво предлагает подумать о том, о чем думать не хочешь. Но есть смутное подозрение, что важен не сам допрос, а исповедь, обращенная к себе и ни к кому, когда важно не что именно говоришь, а что просто говоришь это. И эту задачу — просто говорить, говорить о важном и неудобном, говорит так, что голос тянет за собой говорящего — максимально полно исполняет Юлия Богданович. Этот спектакль становится ее звездным часом, пусть даже вы не видели других ее воплощений, — ее суть раскрывается здесь максимально полно. Здесь вся она — резкая, сильная, сотканная из противоположностей, и это раскрытие ее, выворачивание наизнанку создает легкий «перегиб», тревожность, неудобность.

Неудобность спектакля — это сама его природа, то, что разрушает границы между сценой и залом, между актером и зрителем. Удивить его с самого начала, когда ты ждешь многого, но не допроса в милицейской форме, и эта власть с самого начала создает амбивалентность — узнать родную реальность, но в этом узнавании ощутить дискомфорт от власти. Окружить, проникнуть внутрь самолетным гулом, даже если ты закрываешь уши, заставить смотреть, даже если ты отводишь взгляд, очаровать неимоверно сильным пением — чрезмерная эмоциональность становится жалом (выступившим из стального брюшка), которое разрывает привычную преграду между сценой и залом. Это жало легко касается вашей кожи еще при входе в фойе домашнего театра имени Щепкина — это лишь темная комната с ассиметричным зеркальным гардеробом. Сидя вокруг него, словно вокруг языческого таинственного божка, и, выпивая тихо чай, нельзя не глянуть осторожно в неровные зеркала — они заставляют смотреть вглубь, тревожа и лишая покоя и уюта. Здесь, в фойе, громко не говорят не потому что нельзя, а потому что незачем. Заходишь в зрительный зал — он не намного больше фойе — и ты уже во власти того, что скрыто в глубине темной сцены, так недалеко от тебя. Точнее, там-то ничего нет. Но потом будет, и оно уже там проступает, и в конце спектакля оно будет уже за вашими спинами, пройдя сквозь вас самих. 

Спектакль — это запутавшийся сам в себе лабиринт, который снаружи кажется нелепо простым. В нем есть только одно фортепиано, три стула и четыре актера (вроде бы мало, а раз мало, значит очень значимо, и надо внимательно следить за событиями), но как раз это оказывается и не самым важным. Важное — это Она и Оно, Свой и Чужой, звук и свет.
Звук и свет становятся главными героями. Можно закрыть глаза, но нельзя перестать слышать оглушительный рев самолета, нежные звуки фортепиано и сильное пение; можно закрыть уши, но нельзя перестать видеть красный цвет, в котором все становится фантасмагоричным; тот цвет, в котором проявляется пленка и становится иной, нежели была раньше. Звук и свет изгоняют нас из реальной нормальности, заставляют спросить себя, так ли она реальна и нормальна, как всегда кажется. Можно потерять понимание в ходе сюжета — но никак не получается потерять переживания от него, от них нельзя оторваться, так как они упрямо поворачивают тебя к себе.

И актеры — важно, что женские персонажи много работают именно в аудиальном ключе: их голоса проникают вовнутрь вместе с потрясающими песнями собственного авторства, резко входящими в действие; в то время как мужчины подчеркнуто визуальны (чего стоит танец в исполнении адмирала в черных очках). Это резкое деление всего в спектакле — двое мужчин и двое женщин, первый «нормальный» план и план задний, в красном диком цвете, звук и свет, пан или пропал — смешивается с ходом событий, и всех — Юлию Богданович, Марию Галкину, Ильдара Аллабирдина, Юрия Агения, всех смешивает одно главное.

Это главное, на чем делает акцент Анатолий Ледуховский в своих постановках — это вчувствование. Все декорации и костюмы, музыка и антураж направлены только на то, чтобы сойтись в одной точке в эмоциональном переживании зрителя, чтобы отпечататься ощущением, картинкой, и раскрыться полностью. Это фантастика, которой не нужны лишние спецэффекты, потому они уже в нас. Актеры раскрываются и становятся оголенными нервами, дрожащими струнами, они выходят из себя и входят в нас, крича — проснись и задай себе неудобные вопросы, спроси себя, что ты можешь, а что нет. Поэтому этот спектакль не для кого-то точного, не для идеального зрителя, а для неидеального человека, оно для всех сразу, ведь актеры метят нам туда, откуда сами берут силы, — в самое сердце.
Дано ли нам понять что-либо — это еще не доказано, но наше чувствовование неоспоримо. Конечно ли знание — кто знает, но чувства бесконечны, и поэтому в конце драмы Ледуховского не стоит точка, как у Лема. Здесь стоит запятая, многоточие, что угодно — но не точка. Не конец.

Юлия Терёхина, 21.05.2013




1 | 2 | 3 | 4 | 5
Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную