<< Свадьба Д. К. Мерона на похоронах Крылова (РАТИ & Модельтеатр)

Театр предложенных обстоятельств

Экран и сцена ? 47 (567)



В учебных классах факультета сценографии РАТИ сыграли очередную премьеру. Студенты мастерской С. М. Бархина вместе с режиссером-педагогом курса Анатолием Ледуховским представили «Паяцев». Неоперу… по опере Руджеро Леонкавалло. О чем в афише известили почтеннейшую публику.
Изменился не только знак жанра, до неузнаваемости преобразилась физиономия славного неаполитанского композитора. Вместо солидного маэстро, дожившего, слава богу, до фотографической эры и сподобившегося запечатлеть свои черты для потомков, — комический гротеск. Некто в шляпе, попыхивающий сигарой, как будто с нарочно, если угодно, даже неприлично преувеличенными чертами лица. Изображение, соединяющее взрослый цинизм карикатуры и детскую неопытность примитивизма. Не то ловкая подделка под наивное искусство, не то, и вправду, образец художественного простодушия. 
Неопера «Паяцы» — это курьез. Это прямое покушение на оперный шлягер Леонкавалло. Если вычесть из него музыку и вокал, то итальянцы все же останутся в компании с Леонкавалло, автором текста либретто, а нам, по давней исполнительской традиции, придется примириться с И. П. Прянишниковым. Равно, как и со всеми недоразумениями стремительно развивающегося либретто о любви, ревности и смертоубийстве. Неопера — слитно — совершенно не то же самое, что не опера раздельно, поскольку первая не предполагает какого-либо иного определения. Она не может быть ни драмой, ни балетом. Она есть просто нечто противоположное опере, нечто ее отрицающее. Неопера, одним словом. Мифический антипод жанра. Единственная реальность, с которой готов считаться этот неоперный спектакль — реальность звучного нерусского слова паяцы. Самих паяцев и их историю приходится сочинять заново, пренебрегая постановочной логикой правильного театра.
Театр, отменивший «Паяцев» Леонкавалло как оперу, завелся в бывшем доходном доме на Садовой — Земляном валу три года назад. Он стал театром мистификаций, неожиданного понимания условности и импровизации. Вы желали историю о вечно живом мастере эзоповой речи? Царствие ему небесное. Пожалуйте на похороны Крылова! Вы думали стать свидетелем не слишком пристойных эротических фантазий Боккаччо? — Милости просим на свадьбу Д. К. Мерона. Этот театр не мог стать ни литературным, ни актерским, ни режиссерским. Он был и остается театральным экспериментом. Театром художников сцены.
Актерство в нем вторично, оно вынужденное, потому и способ существования исполнителей отличается особой, не приемлемой для правильного или традиционного театра природой. Он, безусловно, направляется волей режиссера, но не является при этом свободным, ничем не стесненным режиссерским высказыванием. Вряд ли, самому Ледуховскому могли так уж приглянуться «Паяцы». Театр художников возникает из необходимости решить первичную и самую главную для себя задачу — превратить квартирно-коммунальное пространство в пространство сценическое. Этот театр возникает из навязанных пространством обстоятельств.
После черно-белой сдержанности «Свадьбы Д. К. Мерона на похоронах Крылова» — цветовой взрыв, пестрота настоящего балагана в неоперных «Паяцах».
Балаган — это шлягер на все времена! Балаган — это полное удовлетворение эстетических потребностей массового зрителя. Сперва проводили в последний путь великого укротителя человеческих пороков, по-семейному, узким кругом, потом утешились в обществе полудюжины невест, доведенных до сладострастного экстаза бекетовским ожиданием общего жениха, не без удовольствия пережив нечаянное восстание из гроба обожаемого дедушки и великого баснописца одновременно. В тогдашней похоронно-сва-дебной церемонии забавно переплелись смерть, пафос, шутка и розыгрыш. Сочетание провокационное, чреватое фарсом или… скандалом. Крылов и Декамерон — соавторы! Отцы и вдохновители морально-эротического шоу, где так по-балаганному легко сошлись две крайности — моральная дидактика и буйство человеческих страстей, где так свободно отечественный пафос скорби перешел в эстрадный праздник итальянской песни.
Этот театр родился, не выбирая ни времени, ни тем более места. Трудно найти пространство, менее располагающее к высокому искусству и более тривиальное, чем предсказуемый лабиринт коммунальной квартиры со всеми прелестями общежитского быта. Задача спектакля — сделать это пространство неузнаваемым, театрально интригующим. Его должны заселить не люди, а придуманные персонажи. В нем должны возникнуть иллюзии театра. Новая внебытовая достоверность. Он может подделываться под жизнь, но с еще большим удовольствием он ее отвергает. Он стремится стать театром реальным, но не театром реальности.
В соавторы представления неоперы «Паяцы» выбраны Прянишников, он же Леонкавалло, и некий колумбийский художник Фернандо Ботеро. Вовсе не мистификация в духе Д. К. Мерона, а настоящий автор тех паяцев, в компанию которых вы попадаете, переступив заветную черту камерного балаганчика. В том, что вы оказались именно в нем, вас убедит поющая голова, на прокорм которой собираются средства, и поразительное сходство персонажей с изображениями, развешанными по стенам. Раздобревшие, а оттого и подобревшие гротески в стиле Гойи. Ничего демонического. Надувные детские игрушки. Добродушные пупсы, превзошедшие вменяемый физический размер. Где вы видели балаган без уродцев? Этих милых беззлобных чудовищ просто переселили с плоскости в объем, позволили им ожить, заговорить, задвигаться… быть не по ту сторону — в вечности и безмолвии изображения, а по эту сторону реального, здесь и сейчас совершающегося театрального действа.
Сложно найти жанр более условный, чем оперный. И ни в одном, пожалуй, условность не приобретает столь комичные черты. Но странное дело, если оперу лишить музыки и вокала, условность не только не исчезнет, но приумножится. Доктор литературы и маэстро композиции Леонкавалло вместе с братьями по вере, веристами, пытался приблизить оперу к жизни — заняться в ней изображением быта и нравов итальянской деревни. Нарочно выбрал для своего либретто действительный случай из судейской практики отца с точным указанием времени и места любовно-кровопролитного происшествия. И, о чудо, вместо бытовой истории без претензий на свет родился шлягер, который способен, во-первых, заинтересовать, во-вторых, поразить и, в третьих, растрогать. Цель латиноамериканского сериала и женского романа, милых сердцу всемирного легиона домохозяек. Этот спектакль — не пародия на оперу. Она даже не объект театральной иронии. Ее настоящим объектом является полная шлягеризация культурного сознания масс плюс феминизация эстетических вкусов.
Как будто нарочно выбрано либретто с одним женским персонажем. Недда — единственный объект любовных притязаний со стороны исключительно мужского большинства. Сбывшаяся дамская мечта оказаться в центре любовного многоугольника. Но не тут-то было. В спектакле мечты сбываются только по ту сторону картинной рамы. По эту сторону, вместе с нами — паяцы, балаганные уродцы, женщины в подавляющем числе, так понятно тоскующие по роковым страстям, занимающие вас беседой, а себя чисткой апельсинов или чтением вслух. Они чуть похожи на людей, как любой гротеск чуть похож на натуру.
Вместо чарующих музыкальных звуков слышатся сперва вжики, потом бульки. Откликаясь на призывные вжики, к столу под огромным красным абажуром подтягивается все паяцевское сестричество. Вжик — так положено звучать гуттаперчевому ножу, срезающему апельсиновую корку. Этот вжик разносится как эхо… и кто возьмется предсказать, что бутафорский ножик из губки в руках главной чистильщицы плодов превратится в орудие убийства добросовестной домохозяйки. Так балаган пророчит несуществующую для него кровавую развязку. Под бульки льется в мягкие стаканы обманное вино балагана. В опере и наливают, и пьют то же мнимое вино, и колют и режут друг друга бескровно. И главное — беззвучно. В неопере же, напротив, может прозвучать то, чего не может и не должно быть слышно в опере. Она — балаганная травестия оперы.
Текст оперного либретто, оказавшийся вне музыкально-драматического развития, стремительным обменом репликами в телеграфном стиле и мгновенным переходом от одной темы к другой более всего напоминает горячечный бред больного. И поскольку никто в неоперных «Паяцах», за исключением поющей головы и сестры-настоятельницы балаганной богадельни, не обязан демонстрировать вокальных навыков, справиться с сумасшедшей прозой не так-то легко. Как музыка оправдывает патетику либретто и скрадывает его вопиющую условность, так количество выпитого за семейным столом вина определяет потребный для произнесения этого текста эмоциональный градус.
Вместо расходящихся парами пейзан из либретто удаляются винные пары. Оные рассеиваются, и начинается первая, бытовая часть оперного сценария «Паяцев». Всей массой текст первой части либретто ложится на плечи дамы выдающихся телесных форм, рачительной домохозяйки и потенциальной Недды грядущего балаганного представления. Ей приходится вместо нее вдаваться в лирические воспоминания юности о птичках. За Тонио выяснять отношения типа любишь-не любишь, уважаешь-не уважаешь, неизменно возникающие при злоупотреблении спиртным. Сверяясь с текстом либретто, произносить за Канио пафосный монолог о ранимой душе паяца. Обычные откровения нетрезвого сознания. Идиллию семейного застолья порой смущают трагически булькающие или бодро вжикающие тенора, исполняющие арии из «Паяцев» Леонкавалло. Эти слуховые галлюцинации, страшные призраки, рожденные нетвердым рассудком. Эти механические голоса свыше пугают едва задремавшее под действием употребленного вина дамское собрание. Пророчат трагическую развязку еще и не успевшей сложиться истории. У Леонкавалло, довольные приездом комедиантов деревенские жители, без промедления увлекают их в питейное заведение. Пока его паяцы придаются пороку за кулисами, на сцене завязывается любовно-кровавая интрига. Верный своему духу балаган тащит на сцену безобразное пьянство, которое высокое искусство всегда стыдливо прячет. Музыка дает необходимый эмоциональный градус оправдания безумным страстям либретто, изобразить которые в состоянии трезвого благодушия просто невозможно. Так почему высокий градус их накала неоперный балаганчик не может компенсировать градусом винным? В полном согласии с традицией веризма.
От красного абажура и стола вас отрывает весть о приезде комедиантов. Мы привыкли к провокации в театре, но отвыкли от простодушия балагана. Если вам — народу —приказывают подняться с места и перейти в другую комнату на представление паяцев, то этой рекомендации надобно незамедлительно последовать. В ней нет подвоха. Просто вы неожиданно открываете, что публику можно направлять и публикой тоже можно управлять. Совершив переход, вы оказываетесь в небольшой комнате перед_ огромной картиной в аляповатой раме. И созерцаете вечный образ богини любви. Венеру пышно-телую. Комический парафраз классического сюжета в эпоху общества потребления. Надувное резиновое чудо индустрии эротики. Перед вами — обнаженная дама наиобширнейших форм с любовной запиской в одной и цитрусовым плодом в другой руке. Вы без труда догадаетесь, что это портрет той самой домохозяйки, что сперва вжикала ножичком по апельсину, а потом изливала душу в пьяном бреду.
Начинается вторая, знаменитая часть «Паяцев» — театр в театре, сцена на сцене со смертельной развязкой. В лучших традициях балаганного театра вам предлагают прослушать пролог. Он, точнее она — настоятельница женской богадельни — обещает показать, как люди любят друг друга, и рассказывает душещипательную историю о любви и смерти Коломбины. Молодой девчонки, не сумевшей пережить измену своего друга и застрелившейся из нагана. Жестокий детский стишок о кознях ревности, любви и смерти. Наивная подделка под аристократичный серебряный век в духе жестокого городского романса. Почти что фольклор. Плод коллективного творчества сразу нескольких эпох.
Паяцы представляют свой любовный сериал по ту сторону золоченой рамы. Изображение Венеры, оглаженное и обласканное лучами карманных фонариков под музыку бойкого фокстрота, исчезает. Его сменяет серия живых картин. Под целомудренные лирические танго 30-40-х годов в исполнении Юрьевой и Козина играется сюжет о любви, измене, ревности и убийстве. Между прочим, начавший свою композиторскую карьеру тапером в роскошном парижском «Эльдорадо», Леонкавалло дожил до времен признания рокового и сладострастного танго.
Благодаря пантомиме оживает то изображение пикантной девицы, то портрет любимого мужа-рогоносца. Благодаря ему возможно продлить на сцене предсмертную агонию, добавить чувство бодрости и оптимизма в процесс умирания, как в опере, где персонаж не имеет права скоропостижно скончаться, недопев арии до конца. Искусство, по истине, выше смерти.
Паяцы в спектакле — ожившие рисованные персонажи. Они пластичны настолько, насколько позволяет им быть пластичными художник Ботеро. Они помещены в тот мир предметов и вещей, в ту материальную среду, которые являются продолжением его живописной эстетики. В комнате скучающей дамы должен быть именно такой — до неприличия разъевшийся рыжий кот, а в коридоре театральной квартирки должна петь под стеклянным колпаком именно такая — чудовищно огромная голова. Это вообще преувеличенный и искаженный мир. Мир простодушного балагана. Театр предложенных живописцем обстоятельств. Его персонажи, выступившие из картинной рамы, должны за нее же и вернуться.
Неоперный спектакль «Паяцы» по одноименной опере Леонкавалло — сеанс материализации изображений. Зрелище фантастическое и напрочь лишенное пафоса. Не разделяя ни общих мнений, ни страстей, оно превращает их в действительный объект сценической иронии.

Надежда Ефремова, 1.11.2000



Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную