<< Прения живота со смертью (РАТИ, мастерская С. Бархина)

Спектакль — эксперимент

Повивальный практикум завтрашнего театра

«Алфавит»

«Прения живота со смертью» (этюды по пьесе А. В. Ремизова «Бесовское действо»); режиссер-педагог А. В. Ледуховский; РАТИ (Мастерская С. М. Бархина)

Культура полна парадоксов. Театральная культура ушедшего ХХ века не исключение. И что удивительно, — когда театрализация проникла во все пόры повседневности — интерьеры, дизайн, макияж, отношения; когда газеты стали пестреть приглашениями в театры кошек, песен, моды; Интернет обернулся подмигивающей анимацией, а вести с театра военных действий оказались привычной деталью быта — зрительные залы в самих (даже прославленных) театрах потихоньку начали пустеть. Все чаще зрителям в них скучно, пресно, неуютно?

Притча о чемодане

Немного можно назвать современных спектаклей, на которых приходится сидеть, затаив дыхание и вытянув шею. Если такое происходит хотя бы в одной сцене — то спектакль считается уже неплохим. Искушенные зрители к началу ХХI века уже и мечтать перестали о спектакле, в котором таких сцен было бы не одна, две или три, — а все! Как с производственной необходимостью наши современники смирились с тем, что в театральном зрелище много балласта. И чем академичнее театр, тем этого балласта больше. И тем он, соответственно, холоднее. И тем скучнее зрителю на представлении. 
И снова парадокс! Ведь балласт в искусстве — это окаменевшие (заштампованные) прежние творческие достижения! Это как чемодан без ручки, который нести неудобно, а выбросить жалко.
Культура развивается по сложной траектории. И в музыке, и в живописи, и в архитектуре — свои периоды то взлета, то тягостного застоя, когда балласт оказывается больше критически допустимой массы. Когда пространство завалено чемоданами без ручек, то искусство, задыхаясь, исчезает. И мастерство художника становится ремеслом.
Основной показатель неблагополучия в искусстве — потеря целостности и (или) монументальности. И сколь бы ни были хороши и виртуозны составляющие детали — без связующей целостности они искусством не становятся. Грим (макияж), потрясающие костюмы (без которых сегодня не обходятся даже самые бедные традиционные театры), неожиданная (навороченная) сценография — в современном театре чаще всего оказывается самодостаточными. Они существуют сами по себе и своей законченностью, технологичностью и красивостью выпадают из целостности театрального представления. Традиционный театр оказывается раздробленным на отдельные — частные — искусства: сценографическое, актерское, режиссерское, осветительское, гримерное и т.д. и т.п. Но ведь каждое из них возможно только при общем, целостном сплаве, а, взятое по отдельности, оказывается не искусством, а виртуозным ремеслом.

Вандализм созидания

В чемоданные периоды развития и музыкального, и живописного искусства появлялись своеобразные «санитары леса». Они потрошили чемоданы, и если те оказывались набиты, то, вываливая содержимое, возвращали намертво упакованным «вещам» жизнь под солнцем. Если же пусты, — по своему усмотрению набивали их всякой всячиной, прикручивая самодельные ручки. И имя этим потрошителям — авангардисты. Не будь их - не было бы в искусстве последующих взлетов. Это они своим — как представляется адептам академизма — вандализмом подготавливают очередной взлет, устраивая ревизию накопленного.
При этом, авангардизм, конечно, — дело темное. Иногда он становится всего лишь прикрытием дилетанства, амбициозности, а то и тривиального жульничества. Псевдоавангардисты создают досадный шум, в котором трудно различать голоса «пророков». Но проходит время: шелуха рассеивается, а зерна остаются. Когда-то импрессионистов обвиняли в профанации живописи, абстракционистов — в откровенном жульничестве. Прошло время — стало очевидно, что то были начала следующих взлетов.
Театр искусство особенное — спектакль на полку не положишь. Он либо есть, либо нет. И если кто хочет стать очевидцем истоков театрального возрождения, если кто хочет доверять только своим собственным чувствам, впечатлениям, ощущениям — спешите в авангардный театр, спешите стать повивальной бабкой будущего театра. И даже если не все авангардные опусы будут лично для вас интересны и что-то, например, вызовет желание плеваться — вам будет, что рассказать внукам и правнукам.

Мал золотник, да дорог!

Авангардные поиски режиссера Анатолия Ледуховского давно привлекают внимание изысканной театральной публики. Новый этап его поисков явно приходится на работу со студентами Мастерской С. М. Бархина на факультете сценографии РАТИ. Сначала была эпатажная «Свадьба Д. К. Мерона на похоронах у И. А. Крылова». Затем трогательный наив «Паяцев» в пародийном жанре «неоперы (неспектакля)». И вот наконец, в январе немногим счастливцам удалось попасть на часовые (по продолжительности) «Прения живота со смертью», которые были определены как"этюды по пьесе А. В. Ремизова «Бесовское действо».
«Зеркало сцены» в Прениях трансформируется в причудливую сценографию, включающую и реальную винтовую лестницу черного хода (где начинается действо) и две небольшие комнатки (одну — белую, другую — задрапированную черным). В спектакле мизансцены меняют не столько персонажи — сколько зрители!
И еще что удивительно. Когда в каком-нибудь академическом театре на сцену выходит профессионал, то мастерство его игры порой оставляет зал безучастным. Зритель любуясь его мастерством, остается, в общем-то, равнодушным. В Прениях у Ледуховского картина иная. Незатейливая игра студентов-сценографов заставляет зрителей замирать — на их глазах рождается маленькое театральное ЧУДО!

Возвращение монументальности

Работая со студентами, Ледуховский все смелее и смелее обращается с драматургией, что в умах театралов-академистов, пожалуй, толкуется как непозволительное вольнодумство. Но на то он и авангард, чтобы спокойно сносить возможные обвинения. 
Конечно, на таком представлении как «Прения живота со смертью» зрителю трудно составить мнение об особенностях драматургии А. В. Ремизова. Ведь из всего «Бесовского действа» нам показывают инсценировку только небольшой части, в которой основное место занимают медленные зачитывания ремарок «гробовым голосом». Зато у зрителя довольно быстро возникает впечатление погружения в саму мастерскую слова, в процесс поиска, подбора самых точных, нужных драматургу слов. Выражения типа «конь зверовидный» как бы случайно оказываются в фокусе пристального внимания зрителя, прочно запоминаются, чтобы потом, несколько дней к ряду всплывать то в одной, то в другой ситуации, окрашиваясь в сознании теми или иными оттенками смысла. Это ли не заветная мечта любого драматурга!
Темпоритм спектакля таков, что позволяет все детали костюмов, грима, мизансцен рассматривать не украдкой, не торопясь (как то бывает в традиционных спектаклях), не отвлекаясь от основной линии сюжета, — ибо они и есть его равноправные составляющие. 
Пересказывать новую постановку Ледуховского — дело не благодарное. Тем, кто своими глазами не видел, трудно будет поверить, что статичная фигура, задрапированная в плащ и скупо освещенная лучом света, может вызывать столь долгий и пристальный интерес зрителей. Детали скупы до того, что обретают безумную глубину значимости. Атмосферу таинственности источает каждая складка плаща, каждый треугольник тени, каждое пятно света, сопрягаясь в некую монументальность, по которой так истосковался современный зритель.

(Сокращенная версия рецензии вышла в газете Алфавит 10.10.2001).

Bячеслав Букатов, 10.10.2001



Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную