<< Генрих IV (Модельтеатр совместно с IV-м национальным фестивалем Итальянского театра)

Бешеной собаке семь верст не крюк

Фрагмент статьи

Театральная жизнь № 11-12

Душа человека, пораженного талантом, чудовищно пластична, как явствует из спектакля Анатолия Ледуховского «Генрих IV» (Москва), неординарный герой которого предпочел безумие одиночества восторгам взаимности. Герой любил, а потом понял: в ту дверь, перед которой он стоит, как нищий, ему никогда не войти. Не потому, что не пустят —всегда пускают, если достоишься, — а потому, что вошедший будет уже не он. «Осуществить» себя, став счастливым любовником, этот господин не пожелал. Лучше сказаться сумасшедшим, назвавшись хоть Генрихом четвертым, императором, и годами в одиночку моделировать свой «императорский» дворец — обособленный социум, нужный для того, чтоб запереться. Запереться на манер божественного маркиза, тоже искавшего счастья в закрытом и организованном пространстве, что было для него, по замечанию Ролана Барта, лишь театральной формой одиночества. Постановщика занимает идея обреченности человеческого разума, замахнувшегося помыслить немыслимое. Именно садическое извлечено Ледуховским из пьесы и упоительно эстетизировано в спектакле, прекрасном и ужасном, как «Синяя Борода» Шарля Перро. Поэтому на сцене нет «императорского» дворца, куда, спустя двадцать лет, нагрянула бывшая возлюбленная, чтобы лечить «сумасшедшего». На сцене черно и пусто: действие происходит в темнице больной «императорской» души. Герой раздвоен. Один беснуется, насмехается, преступает. Другой смотрит. 
Дрожащий язычок живого пламени («не надо электричества!»), из черной пустоты вспухают белые пятна лиц — провалы глаз, провал рта, длинная тень от носа. Лица-маски: ничего конкретного. Лицо — крик, лицо — скорбь, лицо — неизбывность. Пол и возраст значения не имеют. Даму сердца двадцатилетней давности играет мужчина. Томительность поз. Взглядов. Ракурсов. Еще лицо — изумленная невинность: восемнадцатилетняя дочь той, которую любил когда-то. Вылитая мать в юности. Прыжок — и красавица у сердца! Вернуть любовь, начать все сначала? Ужасный нож приставлен к трепещущему девичьему горлу, грозит оцепеневшим от неожиданности персонажам. Еще миг — и отпущена. Нельзя войти в несбывшееся. А в себя? Один стонет, рвется, гибнет. Другой смотрит. 
Катастрофичность сознания, отчужденного от самого себя, Ледуховский подкрепляет вторым, вослед авторскому, финалом. Из тьмы вспышками света выхватываются замершие в прерванном движении персонажи. Момент внезапной статики в японском классическом театре, явно повлиявшем на стилистику спектакля, означает кульминацию. Финальные «кульминации» представляют серию убийств: герой поочередно закалывает каждого, затем вонзает нож в себя. Это счастливый конец. Необычная трактовка пьесы Пиранделло настолько поразила воображение итальянцев, что на традиционном фестивале в Кальтабеллотте они отдали Ледуховскому национальную театральную премию-96. В Москве спектакль не идет: частной труппе «Модельтеатр» играть негде.

Елена Левинская, 1998



Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную