<< Анатолий Ледуховский

Щелкунчик: дагерротип сна

журнал «Сцена»

Есть спектакли, которые мужчинам стоит смотреть в смокинге, женщинам — в вечернем платье. Отправляясь на спектакль, который по мотивам сказки Гофмана поставил со своими студентами-сценографами Анатолий Ледуховский, нужно надеть джинсы, или — женский вариант — длинную юбку, которую можно уютно натянуть на колени. И если в миниатюрном зале дома-музея Михаила Щепкина вам не досталось стула, — бурно радоваться. «Лучшие места — на полу», — предупреждают вас еще в фойе.
Пожалуй, это самый «домашний» из всех ныне идущих спектаклей проекта «Домашний театр» Анатолия Ледуховского. И - самый медитативный, мгновенно погружающий зрителя в глубины памяти. Как кэролловская Алиса, вы будете падать так медленно, что заметите все окружающее, успеете передумать разные мысли. Лететь вниз (или вверх?), меняя объем и рост, пока не очутитесь у входа в игрушечный дом… У двери в ваше персональное детство, куда вы купили билет — а вы думали: в театр?

Режиссер и три его актрисы (Ирина Уколова, Евгения Самуйлова и Юлия Богданович), («Это всё девочки, я их только немножко направлял», — скромничает Ледуховский в ответ на зрительские восторги) камня на камне не оставили от сюжета Гофмановской сказки. От педантичных упреков в неуважении к классикам, создатели спектакля открестились вписанной в афишу магической фразой «по мотивам». Да и название «Подарки советника суда Дроссельмейера, приснившиеся 24 декабря детям советника медицины Штальбаума» развязывает руки. Сон — он и есть сон. Никакой ответственности. Хотя некие совпадения с реальностью вполне могут быть. Превратив классическую рождественскую историю в «сказку для взрослых», в лирическое нелинейное повествование, где отдельные сцены и эпизоды связаны исключительно посредством повторяющихся деталей, ассоциаций, сохранили главное — настроение. 

Сочельник, детские страхи, такие уютные. Темные комнаты, ужас, трепет, сверкание снега, чудо. Взросление. Отрочество, первое робкое прикосновение к любви… Елка — восторг до слез. Бархатный мрак. Сверкание огней. Чистый романтизм… Все это предстоит пережить зрителю.

Как и бывает во сне, здесь нет четкой границы между временами. Эклектичен музыкальный образ спектакля: от гармоничной классики до неровных импровизаций Шнитке, от «Вальса цветов» до «Бананово-лимонного Сингапура»… Иногда мелодия звучит чисто, иногда словно прорывается сквозь радиопомехи, сквозь шелест которых слышатся голоса… Человеческие ли? (В нашем детстве — помните — мы мечтали поймать сигналы из космоса). Шепот звезд…

Форма завораживающе прекрасных сюрреалистических картин, возникающих внутри картонного куба, который и дом, и город, и целая вселенная, — выбрана безошибочно. Зрителей гипнотизируют с самого начала, когда пара кукольных фигурок движется сквозь анфилады дверей игрушечного замка. Где-то звучит приглушенный разговор, играет музыка. Открываясь, створки словно разделяют пару: мужчина остается справа, женщина слева, чтобы у следующей двери вновь взяться за руки. Эффект транса довершает резкая смена масштаба: вы уже успели привыкнуть к маленьким фигуркам, но вот в проеме картонной двери появляется огромная серебристо-белая мышиная морда. Вместе с масштабом меняется и тип игры: в театре теней, созданный на картонной стене с помощью кинопроектора возникают живые люди.

В целом же стиль остается неизменным: старинные черно-белые фотографии. Этот сценический фотоальбом становится материальным ощутимым воплощением незримых просторов памяти. Из тьмы выходят три больших девочки, и понимаешь, что перед тобой детская. Открытая всем, и в то же время проникнутая какой-то необыкновенной интимной атмосферой. И весь спектакль ловишь себя на крамольной мысли: вот бы тоже оказаться в игре. Притронуться к серебристо-белой еловой ветке. Потянуть за веревочку белый кораблик, скользящий по зеркальному заливу из фольги, раздвинуть серебристый занавес.
Прикоснуться к полупрозрачным сухим лепесткам снежной розы, налить в сверкающий бокал игристое вино…

Оговорюсь сразу: спектакль, как мне кажется, получился все-таки более художнический, чем актерский. И в тоже время весь построенный на игре, пронизанный игрой. Причем, не актерской даже — детской.

Однако девушки, строящие на сцене игрушечный мир — вряд ли дети советника медицины Штальбаума. Мари и Фритца как токовых в спектакле вообще нет. Но раз мы видим их сон, значит, мы в какой-то степени и есть — они. Это мы сквозь полог дремы слышим, как взрослые обсуждают тихими голосами, спят ли дети. Это мы еще успеваем различать движущиеся в танце фигурки. Девочка и мальчик. Юноша и девушка… Мы растем во сне. Мы листаем альбом, в котором наши воспоминания перемешиваются с чужими. Наши фото — с незнакомыми. Не фото — дагерротипы. Всплывает в памяти старинное слово и вместе с ним — цветаевское «девический дагерротип души моей».

Некоторые лица на снимках кажутся обманчиво-знакомыми: сквозь бумажное белое марево проступают очертания детей на прогулке, мужчин и женщин. Среди них (шутки вполне в духе «Модельтеатра»: мол, не спи, зритель, чего расслабился!) весьма колоритный негр (хочется сказать — мавр), дама с полуобнаженным бюстом, перед которой рассыпаны игральные кубики лото, и …сам Михаил Щепкин!

Никогда не знаешь, что проявится на следующем фото, что там, за анфиладой белых
дверей, которые открываются одна за другой. В черном мраке светлая, словно светящаяся изнутри серебряным и снежным сиянием елка. Там бродит странная и жутковатая Мышь, ее грустная серебристая морда склоняется над елкой как луна. Мышь тоже играет в свою таинственную игру. Зачем и куда она утащила кукол-детей? Зачем тянулась к снежной ветке страшная и в то же время изящная лапа в тонкой перчатке с серебряными коготками? Вот новая картина: нежно и трепетно Мышь осыпает снегом белое дерево. В свете фонарика, который держит когтистая лапка, еловая тень растет на глазах. Теплый желтый луч скользит по ветвям, отделяя от темноты фигурки зверей и птиц. И вдруг понимаешь, что елка — немножко Ноев ковчег, и она же целый мир, который вот сейчас, на твоих глазах, создается заново. Впрочем, не нужно пафоса. «Творцы миров» с лукавой улыбкой, выворачивают свое творение наизнанку, демонстрируя швы.

Парадокс, но спектакль, который способен околдовать зрителя не хуже какой-нибудь
3D-графики, по признанию создателей, почти ничего не стоит. Если не считать долгих вечеров и бессонных ночей, когда художники колдовали над картонным кубом, полным чудес, вырезали, клеили, работали с компьютером. И конечно, множества репетиций, во время которых художники становились артистами, а артисты художниками.

При этом «Подарки советника суда Дроссельмейера…», наверно, самая безмятежная из виденных мною работ Анатолия Ледуховского. Кукольное пространство не разрежет нежданное лезвие боли, не зазвучит трагический мотив, который мастер способен уловить даже в клоунаде. Зрителя не обожжет горечью, не сведет душу… Даже когда в лаконичный черно-белый рисунок сна в финале добавится третий цвет — красный, в этом не будет ни страха, ни тревоги. Алые блики, разбрызганные в радуге фейерверка, который взметнется над бумажным городом, — чистая радость.

Но в эту минуту понимаешь, почему спектакль, который, в принципе, может с интересом смотреть и школьник, называется «сказкой для взрослых». Ребенок — хозяин той вселенной, и он приходит к себе домой. Нам же вручают ключи от волшебного мира всего на сорок минут — время, в течение которого идет спектакль. Именно потому становится так невыразимо грустно: оказавшись во сне детей Штальбаума, каждый видит сон о своем детстве.

Перед нами шкатулка драгоценностей, откуда мы задумчивой рукой извлекаем нитку бисера, крошечных фарфоровых кукол, засушенный бутон розы, елочную игрушку, горсточку бумажного снега и еще много бесценных милых пустяков, от которых так больно щемит сердце, потому, что все они хранятся под грифом «никогда не повторится».
Короткий миг между двумя мирами. Прекрасное о невозвратимом.

Екатерина Дмитракова, 03.2011




1 | 2 | 3 | 4 | 5
Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную